Мне снился сон. Во сне был мост.
Виденья Петербурга. Твой портрет.
Сон снился летом. А сейчас мороз
Раскрасил кровью руку, сжавшую билет.

Мосты менялись. Оставался лик.
Тревожил сон нечеткостью картин.
В бессилии срывался голос в крик.
И трепетал. Как пачки балерин.

Я на мосту. Судьбой других дорог.
Кружится снег. И нет ему конца.
Здесь время вспять. Здесь прошлое живет
Воспоминаниями. Полузабытых черт лица.

deus conservat omnia

Ковать. Но для начала — плавить.
Открытие потребует ключа.
Скользит ладонь, вбирая память,
По старой кладке кирпича.

Порядком правит вечный цикл.
Мгновенье ускоряет ход —
Бежит по кругу римских цифр
За сетью лип и проводов.

Вот и покой мой. Одинокий.
Последний преступив порог,
Встречал, вспорхнув, надеждой робкой
На белых листьях мотылек.

Кляксы-медузы акварельной
Касалась кошка лапой нежной;
По ней водила белоснежностью усов.

Легла. Даря листам тепло — 
Пусть только и на время.

Если могу я время растянуть
Движением чернил неспешным,
То и тепло могу хранить в словах,
Что в нужный час согреют сердце
Как светлячки рождественских гирлянд.

Ноги, обернутые в замшу,
Цвета упавшего
Магнолии листа 
Идут против течения.
Плыть по нему —
Отжившее учение,
Не приносящее даров,
Разве что дар покоя.
Пока порог высокий
Не развернет на камни:
Так отдых твой недавний
Станет смертью
Перстом изменчивой природы.
И эмбриона
Снова бросит в воды
Наполненной реки.

Расцвел.
Раскрашивая лето
Пурпурно-фиолетовым.
Вверх
Устремляя руки
Изумрудных листьев.
Вельветом брюк
Держась за жизнь.
Кудрявым краем
Собирая
Волшебную росу.
Так льют печали небеса:
По камню скул
Течет слеза
Прозрачной красоты.
Моим хрустальным вазам
Ей не достаться —
Лишь скрасить миг
И ритм строки.
Одна она хранит
Тот образ светлый —
Моя строка.
От вод забвения реки,
Чье имя — Лета.
Неделю прожитого цвета
Превратив в века.

Обгрызанные корки смысла,
Размоченные в сладком чае,
Кидаем в море, целясь в чаек.
Волна! Волна ведет. Качает.
И туча черная повисла. 

Перелистнув собранье цифр,
Мы пробуем сменить калибр
Или порядок на верлибр,
Или последние рубли
На звуки древних лир.

Утро. Дела надо делать.
А я пишу в измятой кровати.
Вчера играла в смелость.
Перед сном думаю: «Ну, хватит».
В щель широкую синего ящика бросила
Сверток белый со знаком вопроса
И всяким другим. Настоящим.
Свободным и выверенным. Спящим.
Прожигающим до нутра.
Вернулась взволнованная. Легла.
Что, если мне остался лишь свет?
Что если звезда - мертва?
Погасла. Миллион лет назад!
Вспомнит ли смерть, что такое азарт?
Вскрывая своими руками конверт
С громадой букв «как ты там?»
Раскиданных между наших планет.

Очаровалась даже после тебя.
В январе. Один раз. На два дня.
Пока длилось некое многоточие:
Все всматривалась в его очи,
И спрашивала себя: «Точно? Точно?»
Месила слякоть вокзала.
Через 700 км проявилась точка.
Следом за ней — «так и знала».

Слегка превращаться смею 
В немалоизвестного сноба 
Смотрю из его окна на его сугробы.
Того, что воспевал и высмеивал
Неисчислимые годы
Образ собственного сознания.
Шутила над этим явлением природы:
Поэт! Сраженный своим же знанием.
Даа… ОН тоже шутить мастак:
Вот — в моей голове поселился ты.
И мне теперь жить. Тоже — так.
Кричать высоте с высоты.
Выскабливать из себя живое,
Даже не замершее —
Ты знаешь, знаешь 
Что это такое!
Встала с кровати
Изнасилованная стихотворением.
Был завтрак. Уже обед.
Если одиночество — университет гениев,
Дайте! Скорей этот чертов билет.

Зима срывает с меня пальто умника.
Возвращает к нулю.
Приземляет. Приглушивает.
Прикладывает голову
Времени на плечо.
Прижимает ладонью.
Ничего, ничего…
Так спокойней.
Полежу с ним, послушная.
Голая.
Всем телом льну к этому Атланту,
Повыше закинув ногу.
Напьюсь вдоволь его талантом,
Пока рядом никакого Другого.

Бьются жилы гущей живой
Закручиваются спиралью подушечки пальцев
Жаром пламени извергая пульсации
Гимна скорости сверхзвуковой:
Разлетается по пространствам.
Смешивается со вдохом и стонами.
С бесстрашными волнами его —
Сердца моего — влюбленного —
Ставшего огромным гонгом.

Силы моего тока
Хватит с лихвою точно
Огнями зажечь весь город,
Застывший в полярной ночи.
Питать его водопадом.
Красками глазок анютиных,
Выращенных в сердце сада,
Раскрашивать сны полуденные.
Я нежности жаркий шторм,
Ворвавшийся в гавань залива.
Я круглый ореховый стол
Для спелой июльской сливы.
Я камень в горной реке.
Якорь в море бушующем.
Я, замерев вдалеке,
Смотрю на существующее.

Мне не хотелось уходить из сна,
Где ты сидишь напротив.
Стою на повороте:
За ним туман и белизна.

Я украду тебя у смерти
Чернилами по плоскости листа.
Строкой. Тире. Замком моста.
Письмом в конверте.

Подует южный ветер:
Глаголом станет пустота.
Опалесцентная луна
Его немой свидетель.

Бабушка! Я влюблена в либерала!
Волной одержимость накрыла.
Что за напасть! Ты бы знала!
Дурманит лихая сила.

Заваривала свой Да Хун Пао,
Лао-Цзы рано утром читала.
Как-то куда-то случайно нажала,
И вот — я влюблена в либерала.

В эфире элитарные протесты
И агрессивная риторика.
В мечтах — уже чуть-чуть невеста:
Под руку с этим меланхоликом.

Бабушка! Ты бы видела его профиль!
А эти скульптором вытесанные плечи!
Стоит вот. Варит мне черный кофе.
А я молчу. И слушаю его речи.

Он такой весь — за свободу слова.
Словам этим кухонь столичных мало.
Под столом коленкой трогаю его ногу,
А он ищет правду в телеграм каналах.

И платья моего пролетарского
Цвета крови густой тоже мало!
Что же делается с Полторацкой…
Бабушка! Я влюблена в либерала!

Не выдержит никакой критики
Надменный изгиб брови.
Я не хочу говорить о политике,
Но он не говорит о любви!

Бабушка! Он отворачивается!
Когда я протягиваю руку.
Впадает сразу в какое-то ребячество,
Выходит выкурить самокрутку.

Потом возвращается. И ничего.
Какая-то свобода слова не честная!
Теперь я знаю как выглядит дно моего
Почтового ящика в подъезде.

Да он же близости боится
Больше режима этого и цензуры.
Какого черта он мне все время снится?
Бабушка! Чувствую себя полной дурой!

Эй! Привет, космонавт. Тук-тук.
Слышишь, радиоволны бьют
По стеклу прозрачного шлема.
Я же вижу: ты еще тут,
Оглянись. Посмотри вокруг,
Пока не проржавели все клеммы.
Что сейчас в твоих легких:
Там вакуум? Прах?
До бриллиантов спресованный страх?
Молебен о забытых богах?
О созвездиях веры далеких.
Как ты там, космонавт?
Встал на путь бодхисаттв?
Проклиная знакомый ландшафт
И меняя игру 
На сомнительную невесомость?
Когда сладость не по нутру,
Когда веки — свинец по утру,
Но противны и рок, и покорность.
В бесконечной, безжизненной мгле
Стрелку остановил на нуле
Прочитавший от корки до корки
Все лица и книги.
Затвердевший в янтарной смоле,
Потерявший себя на Земле,
Застоявшийся на задворках 
Скучающей лиги.
Растворился в просторах бескрайних.
Я смотрю на тебя из окна
За которым полями растет белена
Небо марта лениво меняет тона.
На плите тихо греется чайник.
Эй. Тук-тук, космонавт. Осторожно.
На резьбе единения с прошлым
Это ты — прикипевшая гайка
Так шепнет тебе пляжная галька
От пляса подошвы.
После очередного краш-теста
Собирая все звезды заслуг,
Траектория сделает круг.
Но раскрашено мной все вокруг:
Как найти тебе белое место?
Здесь весна. Здесь цветут олеандры.
Любуется морем сосна.
Здесь сверкает на солнце блесна.
Здесь не носят скафандры.

Беспрекословно знание:
Мне не сойти с орбиты.
Молотом мироздания
Руки и ноги прибиты.

Атомами питать
Тело верховного Бога.
И никому никогда
Нежно меня не тронуть.

Внутренности вскипят,
Хлынут потоки лавы.
Делают шаг назад —
Делают вид, что правы.

Мне наряжаться огнем.
Мне не познать покоя.
Чтобы не стало льдом.
Чье-то чужое море.